Лобстеры осенью

  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
10:58 

You cannot learn the thing you think you know.
Вчерашнее утро провела дома, писуя всё. Потом выехала в город и, лениво протащившись к Исаакиевскому собору, осознала, что мне пусто и холодно. То ли кушать хочется, то ли переночевать негде. То ли билет купить и уехать обратно. Такие дела. Я даже начала набирать смску в духе: мне скучно, заберите меня отсюда, - но на Сенатской площади у памятника меня изловил и пообнимал царь, я рассказала ему про памятники, и дела несколько наладились. Пообниматься с красивым мужиком всегда приятно. По крайней мере, я воспряла духом настолько, чтобы составить себе подобие плана на день. У меня кончился дрейф. Мне нужен был план. И я приняла самое дурацкое из всех возможных решений. Я пошла в Эрмитаж.))

Эрмитаж напоминал мне Лувр. Очень сильно. Всю дорогу. Там столько же иностранцев. Особенно понравилась мне пожилая японская пара. Сначала я приняла их за китайцев, но потом пробегавший мимо разносчик каталогов сказал им: "Аригато", - и я перестала понимать, как можно было настолько ошибиться. Старые китайцы совсем не такие. Они похожи на полусдувшиеся шарики. А старые японцы как полуразрушенные и с виду выработанные шахты, в которых до олдра ещё тайной руды.

Я пробежалась по второму этажу. Очень быстро. Я ненавижу такие большие музеи. После первых полутора часов голова всё равно выключается. Все музеи должны быть такими, как музей Кафки. Маленькими, атмосферными, полутёмными, и чтобы постоянно опускаться и подниматься, чтобы музыка и влажность, чтобы с полузакрытыми глазами тихо вслух переводить английский текст. Ну, можно не такими меланхолическими, хотя само течение времени кагбэ намекает. Но.

В итоге я увидела и записала в блокнотик много мелочей. Мне понравились портреты. И эмалевые шкатулки. Даная в оригинале. Я долго ходила вдоль древних византийских и более поздних икон и рассматривала изображённые на них лица: многие из них очень отталкивающие и отмечены всеми возможными пороками. Наверное, художников эпохи возрождения любили именно за то, что они умели делать красиво. Я видела золотую комнату. Но гораздо больше неё мне понравилась деревянная. Она не была похожа ни на что остальное в здании - старинная двухэтажная библиотека, обшитая дубом, с застеклёнными шкафами, с чёрными томами с золотистыми буквами, с непередаваемым спокойствием атмосферы. То, что у нас так любят снимать и постить в бложиках, существует на самом деле. Я просидела там минут десять, вытянув ножки. Просто расслабившись. Это было единственное место в Эрмитаже, которое сделало мне хорошо. Остальные комнаты не делали этого. Я ходила от стенда к стенду, подмечала какие-то мелочи и записывала их, и всё думала: бллин, я не вижу ничего нового, всё то, что я говорю себе сейчас, - это груда поверженных образов, а истины, сын человеческий, ты никогда не узнаешь. Что моё восприятие затёрто, я блуждаю в лабиринте уже известного и замечаю только то, что мне везде нравится замечать. Вокруг было слишком много всего. А я была одна и видела привычное. Мне было очень одиноко. Мне нужен был кто-нибудь.

Я села напротив статуи Зимы, и со мной познакомилась Лиля.

09:58 

You cannot learn the thing you think you know.
Не надо говорить питерцам, что Нева похожа на плесень. Они смотрят странно.

Ядочка во мне, по-моему, разочаровалась на всю жизнь. Но что я сделаю. Я прилетела в ночь и почти не спала. У меня от полубессонной ночи на надувной кровати болели плечи и голова. У меня сначала был Невский, когда я выхожу из метро - а там здания с зелёными крышами и Прага. Потом Михайловский сад с оградой из живых цветов; наши не делают такой, у них решётки всегда остаются решётками, здесь - неет... Михайловский сад: дубы, вороны, дупла с козырьками, листья-листья под ногами и воздух-вода. Я не видела раньше места, за исключением деревни, где было бы так приятно дышать. Даже мой насморк в этой атмосфере изменил свою структуру и стал немного пропускать запахи. В Русский музей я не пошла. Я пошла в музей холодного оружия и автомотоспорта; музей, в котором мужик на первом этаже рассказывал вещи, вообще к делу не относящиеся, музей, где так воняло бензином, что не привыкнешь - подохнешь, не подохнешь - привыкнешь. Богъ войны. Кукри, которые подходят только для того, чтобы подрезать ими сухожилия. И толчковый катар. И ещё другие штуки, которые я впервые увидела вживую, а раньше только на картинках и в компьютерных игрушках. В подвале полупрофессиональный клуб метателей ножей.

Потом я вышла, и осознала, что НЕВА, великолепный вид, и пошла к Неве. На Дворцовом мосту есть часть моста, где нет асфальтового покрытия, только какие-то железные пластины. Когда идёшь по ним, ощущение, что вода течёт, песок сыплется, а мост сейчас развалится. Ощущение из моего сна, где метро проходило слишком близко к поверхности. Странция Электросила. Как лорд Рейдн с электроскиллом, как Лорд Джон со своим миром. Моё отношение к спальным районам с высотками безмерно, особенно если с семнадцатого этажа видно бизнес-центр Континент, а острановка Звёздная называется. У всех статуй в городе лицо Петра Первого, даже если они изображают женщин или Посейдона. И острые зубы. Я спускалась к воде, ведя по перилам рукой. Они холодные и шероховатые, и пальцы сами отстукивают по ним что-то в неведомом ритме, как музыкальные шкатулки, где штырьки зацепляются. Я спускалась к воде по изогнутому канальцу, и у меня было ощущение, как у Платона, нисходящего в пещеру в иные эпохи. Петербург - это раковина, а улицы - только узор на ней. Петербург - это отмель, на которую вытаскивают жертв кораблекрушения... В нём нет плоти, точнее, всякая плоть - вода. Лабиринт из камня и воды. Вода ненавидит все. Я стояла на берегу десять минут и смотрела, как она нападает сама на себя, течёт в разные стороны, сталкивая волны. Нева похожа на живой пудинг. На плесень, которая ползает и ест. Я никогда не слышала, чтобы вода столько чавкала и плевалась. Невоспитанный глубокий океан.

Я перешла на другой берег и пошла вниз по Университетской набережной. В Университет к Яде меня не пустили. Там тётеньки на охране, тётеньки - зло. Они не мальчики, с ними не договоришься. Зато пустили в Зоологический музей, где я долго ходила между скелетов, рогов, эмбрионов и волосатых китов и по второму кругу прониклась тем, что теорию эволюции на самом деле написал Чарльз Диккенс.

Потом Яда нашла меня и пошла гулять со мной. Это не помогло мне стать адекватнее. Когда мы проходили по какой-то улице, навстречу нам выбежала собака, которая несла в пасти длинную оторванную лапу. И я эмоционально воскликнула тогда: вот у меня весь день сегодня такой!.. - но на последующий вопрос не смогла ничего внятно объяснить. "Девочки, у вас на картине привидение!.." Я не знаю, как на русский язык переводится сочетание "morbid fascinations". Я весь день пыталась его перевести. Ближе к вечеру плюнула и стала говорить просто "декаданс". Дека-дека. Данс.

Я говорю людям правду. Внезапно. Зато у меня больше ничего не болит.

Надо будет про питерское чувство юмора ещё написать.

09:54 

You cannot learn the thing you think you know.
Всё-таки улетать по вечерам - это зло. Слишком много свободного времени в дне. Которое неясно, куда деть. Где-то в пять я не выдержала и уехала в аэропорт, забыв по дороге всё, что могла забыть. Папочка не стал возвращаться за перчатками и фотоаппаратом, и я сочла это за благо. Мне нельзя много фотографировать. Мне нужно воспринимать мир без фильтра объектива. Только так у меня складываются слова. А если я всё сфотографировала, получается, что и сказать уже нечего. Зачем так жить.

И трасса, и Ride the wild wind, и темнеющее небо, и длинная очередь на регистрации, которую я огибаю для того чтобы без очереди пройти. Девушка на регистрации сказала молодому человеку, проходившему регистрацию одновременно со мной, что самолёт задержится минут на двадцать. Я поняла, что времени у меня даже больше, чем нужно, и спокойно пошла гулять по аэропорту. Это странное ощущение - ходить по аэропорту, видеть своего постоянного пассажира и находиться с ним в одном положении, ибо летишь на одном самолёте.

Аэропорт прекрасен, я коротала время ожидания, глядя на то, как взлетают и садятся самолётики, всякий в своей манере: одни горбятся и поджимают ножки, а другие вытягиваются в струнку. Стенки гейтов присасываются к их бокам, как огромные черви. Обслуживающие самолётики маленькие, рыжие и носатые. Персонал аэропорта надоедливый. Не нужна мне никакая карточка Крыльев и бесплатный аэроэкспресс в Москве мне тоже не нужен. Я взяла себе большую еду перед самым началом посадки и толком не успела за пять минут ничего съесть, только подавилась немножко и побежала следом за остальными. У гейта не было самолёта. У него стоял автобус. Я начала нервничать, готовясь ехать на автобусе до Питера. Но все вокруг меня были спокойны, и я тоже сделала вид, что так и надо. Мотус всё время стоял где-то рядом, и я не знала, как с ним быть и надо ли с ним разговаривать. Анчик был мал, размером с собственные турбины, и я сначала испугалась его. Я подумала, что не доверяю российскому производителю. Не доверяй никому, партнёр может тебя уронить. И вообще кто мне мешал аэробусом лететь. Но потом я села на своё место, со мной сел мужик, отгородивший меня от мира, взлёт все пережили, никто не упал, и всё снова стало хорошо.

Мы летели три часа. Это был лучший полёт в моей жизни. Я прочитала романчег Акройда, купленный накануне. Но Акройд не был важен, хотя в нём было много прекрасного. Рок-группа. И ставленник, который ставит вопрос, но сам на него не отвечает. Важно было то, что я наконец-то отдохнула душой и мозгом от окружающих меня людей. Когда я ехала поездом в автобусный тур, я тоже чувствовала, как рвутся эти связки. И мне было несказанно страшно происходящего, я долго плакала. Позавчера же я почувствовала несказанный кайф и облегчение. У меня впереди были три часа, когда я могла просто побыть наедине с собой. Ничего более прекрасного случиться не могло.

Мы летели... по Каменному плато... Или нет. Мы летели. Сзади нас догоняла Серая равнина, где верхнее небо сливалось с нижним небом. Стратосфера. Может, я и вправду стра, и ты тоже суперстра, настоящий суперстра, это дра. Спереди было разлившееся перед облачными горами алое озеро. Когда самолёт вставал на крыло, по крылу ползли разноцветные отблески, и это было божественно красиво. Красиво было взлетать и садиться в огни. Когда мы сели, Мотус сказал, что это была ручная посадка, и я немедленно преисполнилась восторга ещё и по этому поводу.

Мы летели. Я читала Акройда и слушала Depeche Mode. Они пели: I'm taking a ride with my best friend, I hope he never lets me down again. We're flying high, we're watching the world pass us by, never want to come down, never want to put my feet back, down on the ground. Эта песня вынесла мне мозг настолько, что я возвращалась к ней несколько раз. Меня покоряло в ней всё. То, что это песня про доверие. Страха нет тогда, когда ты доверяешь. Российскому производителю, даа... Меня потрясала фраза, что я отправляюсь в полёт со своим лучшим другом. В ней было ужасно много истины. Я летела и тайно гладила самолётик по откидывающемуся столику, и самолётик дрожал и подёргивался. Никто не может быть уверен, что турбулентность вызывается другими причинами. В самолёте красные ремни безопасности и столько людей. Никто не знает, когда каждый из них втайне тоже делает это.

Ах, мой голубой дельтаплан стрелой пронзает туман, его я обожаю, как брата. Свободен и лёгок полёт, самолётчик - сам самолёт, я птичка в облаке розовой ваты. Оставь, не жалей ни о чём, летай, пока горячо, пока самолёты не просят плату.

главная